Отца моего я не помню. Он умер, когда мне было два года. Мать моя вышла замуж в другой раз - страница 13


занятиях его она как будто не смела с ним сама заговаривать. Когда он

советовал ей что-нибудь или просил о чем, она выслушивала его так покорно,

так робела за себя, как будто была его раба. Она очень любила, чтоб он

похвалил что-нибудь у ней, какую-нибудь вещь, книгу, какое-нибудь ее

рукоделье. Она как будто тщеславилась этим и тотчас делалась счастлива. Но

радостям ее не было конца, когда он невзначай (что было очень редко)

вздумает приласкать малюток детей, которых было двое. Лицо ее преображалось,

сияло счастием, и в эти минуты ей случалось даже слишком увлечься своею

радостью перед мужем. Она, например, даже до того простирала смелость, что

вдруг сама, без его вызова, предлагала ему, конечно с робостью и трепещущим

голосом, чтоб он или выслушал новую музыку, которую она получила, или сказал

свое мнение о какой-нибудь книге, или даже позволил ей прочесть себе

страницу-другую какого-нибудь автора, который в тот день произвел на нее

особенное впечатление. Иногда муж благосклонно исполнял все желания ее и

даже снисходительно ей улыбался, как улыбаются баловнику-дитяти, которому не

хотят отказать в иной странной прихоти, боясь преждевременно и враждебно

смутить его наивность. Но, не знаю почему, меня до глубины души возмущали

эта улыбка, это высокомерное снисхождение, это неравенство между ними; я

молчала, удерживалась и только прилежно следила за ними с ребяческим

любопытством, но с преждевременно суровой думой. В другой раз я замечала,

что он вдруг как будто невольно спохватится, как будто опомнится; как будто

он внезапно, через силу и против воли, вспомнит о чем-то тяжелом, ужасном,

неизбежном; мигом снисходительная улыбка исчезает с лица его и глаза его

вдруг устремляются на оторопевшую жену с таким состраданием, от которого я

вздрагивала, которое, как теперь сознаю, если б было ко мне, то я бы

измучилась. В ту же минуту радость исчезала с лица Александры Михайловны.

Музыка или чтение прерывались. Она бледнела, но крепилась и молчала.

Наступала неприятная минута, тоскливая минута, которая иногда долго длилась.

Наконец муж прерывал ее. Он подымался с места, как будто через силу подавляя

в себе досаду и волнение, и, пройдя несколько раз по комнате в угрюмом

молчании, жал руку жене, глубоко вздыхал и, в очевидном смущении, сказав

несколько отрывистых слов, в которых как бы проглядывало желание утешить

жену, выходил из комнаты, а Александра Михайловна ударялась в слезы или

впадала в страшную, долгую грусть. Часто он благословлял и крестил ее, как

ребенка, прощаясь с ней с вечера, и она принимала его благословение со

слезами благодарности и с благоговением. Но не могу забыть нескольких

вечеров в нашем доме (в целые восемь лет - двух-трех, не более), когда

Александра Михайловна как будто вдруг вся переменилась. Какой-то гнев,

какое-то негодование отражались на обыкновенно тихом лице ее вместо

всегдашнего самоуничижения и благоговения к мужу. Иногда целый час

приготовлялась гроза; муж становился молчаливее, суровее и угрюмее

обыкновенного. Наконец больное сердце бедной женщины как будто не выносило.

Она начинала прерывающимся от волнения голосом разговор, сначала отрывистый,

бессвязный, полный какие-то намеков и горьких недомолвок; потом, как будто

не вынося тоски своей, вдруг разрешалась слезами, рыданиями, а затем

следовал взрыв негодования, укоров, жалоб, отчаяния, - словно она впадала в

болезненный кризис. И тогда нужно было видеть, с каким терпением выносил это

муж, с каким участием склонял ее успокоиться, целовал ее руки и даже,

наконец, начинал плакать вместе с нею; тогда вдруг она как будто опомнится,

как будто совесть крикнет на нее и уличит в преступлении. Слезы мужа

потрясали ее, и она, ломая руки, в отчаянии, с судорожными рыданиями, у ног

его вымаливала о прощении, которое тотчас же получала. Но еще надолго

продолжались мучения ее совести, слезы и моления простить ее, и еще робче,

еще трепетнее становилась она перед ним на целые месяцы. Я ничего не могла

понять в этих укорах и упреках; меня же и высылали в это время из комнаты, и

всегда очень неловко. Но скрыться совершенно от меня не могли. Я наблюдала,

замечала, угадывала, и с самого начала вселилось в меня темное подозрение,

что какая-то тайна лежит на всем этом, что эти внезапные взрывы уязвленного

сердца не простой нервный кризис, что недаром же всегда хмурен муж, что

недаром это как будто двусмысленное сострадание его к бедной, больной жене,

что недаром всегдашняя робость и трепет ее перед ним и эта смиренная,

странная любовь, которую она даже не смела проявить пред мужем, что недаром

это уединение, эта монастырская жизнь, эта краска и эта внезапная смертная

бледность на лице ее в присутствии мужа.

Но так как подобные сцены с мужем были очень редки; так как жизнь наша

была очень однообразна и я уже слишком близко к ней присмотрелась; так как,

наконец, я развивалась и росла очень быстро и много уж начало пробуждаться

во мне нового, хотя бессознательного, отвлекавшего меня от моих наблюдений,

то я и привыкла наконец к этой жизни, к этим обычаям и к характерам, которые

меня окружали. Я, конечно, не могла не задумываться подчас, глядя на

Александру Михайловну, но думы мои покамест не разрешались ничем. Я же

крепко любила ее, уважала ее тоску и потому боялась смущать ее подымчивое

сердце своим любопытством. Она понимала меня и сколько раз готова была

благодарить меня за мою к ней привязанность! То, заметив заботу мою,

улыбалась нередко сквозь слезы и сама шутила над частыми слезами своими; то

вдруг начнет рассказывать мне, что она очень довольна, очень счастлива, что

к ней все так добры, что все те, которых она знала, до сих пор так любили

ее, что ее очень мучит то, что Петр Александрович вечно тоскует о ней, о ее

душевном спокойствии, тогда как она, напротив, так счастлива, так

счастлива!.. И тут она обнимала меня с таким глубоким чувством, такою

любовью светилось лицо ее, что сердце мое, если можно сказать, как-то болело

сочувствием к ней.

Черты лица ее никогда не изгладятся из моей памяти. Они были правильны,

а худоба и бледность, казалось, еще более возвышали строгую прелесть ее

красоты. Густейшие черные волосы, зачесанные гладко книзу, бросали суровую,

резкую тень на окраины щек; но, казалось, тем любовнее поражал вас контраст

ее нежного взгляда, больших детски ясных голубых глаз, робкой улыбки и всего

этого кроткого, бледного лица, на котором отражалось подчас так много

наивного, несмелого, как бы незащищенного, как будто боявшегося за каждое

ощущение, за каждый порыв сердца - и за мгновенную радость, и за частую

тихую грусть. Но в иную счастливую, нетревожную минуту в этом взгляде,

проницавшем в сердце, было столько ясного, светлого, как день, столько

праведно-спокойного; эти глаза, голубые как небо, сияли такою любовью,

смотрели так сладко, в них отражалось всегда такое глубокое чувство симпатии

ко всему, что было благородно, ко всему, что просило любви, молило о

сострадании, - что вся душа покорялась ей, невольно стремилась к ней и,

казалось, от нее же принимала и эту ясность, и это спокойствие духа, и

примирение, и любовь. Так в иной раз засмотришься на голубое небо и

чувствуешь, что готов пробыть целые часы в сладостном созерцании и что

свободнее, спокойнее становится в эти минуты душа, точно в ней, как будто в

тихой пелене воды, отразился величавый купол небесный. Когда же - и это так

часто случалось - одушевление нагоняло краску на ее лицо и грудь ее

колыхалась от волнения, тогда глаза ее блестели как молния, как будто метали

искры, как будто вся ее душа, целомудренно сохранившая чистый пламень

прекрасного, теперь ее воодушевившего, переселялась в них. В эти минуты она

была как вдохновенная. И в таких внезапных порывах увлечения, в таких

переходах от тихого, робкого настроения духа к просветленному, высокому

одушевлению, к чистому, строгому энтузиазму вместе с тем было столько

наивного, детски скорого, столько младенческого верования, что художник,

кажется, полжизни бы отдал, чтоб подметить такую минуту светлого восторга и

перенесть это вдохновенное лицо на полотно.

С первых дней моих в этом доме я увидела, что она даже обрадовалась мне

в своем уединении. Тогда еще у ней было только одно дитя и только год как

она была матерью. Но я вполне была ее дочерью, и различий между мной и

своими она делать не могла. С каким жаром она принялась за мое воспитание!

Она так заторопилась вначале, что мадам Леотар невольно улыбалась, на нее

глядя. В самом деле, мы было взялись вдруг за все, так что и не поняли было

друг друга. Например, она взялась учить меня сама и вдруг очень многому, но

так многому, что выходило с ее стороны больше горячки, больше жара, более

любовного нетерпения, чем истинной пользы для меня. Сначала она была

огорчена своим неуменьем; но, рассмеявшись, мы принялись сызнова, хотя

Александра Михайловна, несмотря на первую неудачу, смело объявила себя

против системы мадам Леотар. Они спорили, смеясь, но новая воспитательница

моя наотрез объявила себя против всякой системы, утверждая, что мы с нею

ощупью найдем настоящую дорогу, что нечего мне набивать голову сухими

познаниями и что весь успех зависит от уразумения моих инстинктов и от

уменья возбудить во мне добрую волю, - и она была права, потому что вполне

одерживала победу. Во-первых, с самого начала совершенно исчезли роли

ученицы и наставницы. Мы учились, как две подруги, и иногда делалось так,

что как будто я учила Александру Михайловну, не замечая хитрости. Так между

нами часто рождались споры, и я из всех сил горячилась, чтоб доказать дело,

как я его понимаю, и незаметно Александра Михайловна выводила меня на

настоящий путь. Но кончалось тем, что, когда мы доберемся до истины, я

тотчас догадывалась, изобличала уловку Александры Михайловны, и, взвесив все

ее старания со мной, нередко целые часы, пожертвованные таким образом для

моей пользы, я бросалась к ней на шею и крепко обнимала ее после каждого

урока. Моя чувствительность изумляла и трогала ее даже до недоумения. Она с

любопытством начинала расспрашивать о моем прошедшем, желая услышать его от

меня, и каждый раз после моих рассказов становилась со мной нежнее и

серьезнее, - серьезнее, потому что я, с моим несчастным детством, внушала

ей, вместе с состраданием, как будто какое-то уважение. После моих признаний

мы пускались обыкновенно в долгие разговоры, которыми она мне же объясняла

мое прошлое, так что я действительно как будто вновь переживала его и

многому вновь научалась. Мадам Леотар часто находила эти разговоры слишком

серьезными и, видя мои невольные слезы, считала их совсем не у места. Я же

думала совершенно напротив, потому что после этих уроков мне становилось так

легко и сладко, как будто и не было в моей судьбе ничего несчастного. Сверх

того, я была слишком благодарна Александре Михайловне за то, что с каждым

днем она все более и более заставляла так любить себя. Мадам Леотар и

невдомек было, что таким образом, мало-помалу, уравнивалось и приходило в

стройную гармонию все, что прежде поднималось из души неправильно,

преждевременно-бурно и до чего доходило мое детское сердце, все

изъязвленное, с мучительною болью, так что несправедливо ожесточалось оно и

плакалось на эту боль, не понимая, откуда удары.

День начинался тем, что мы обе сходились в детской у ее ребенка, будили

его, одевали, убирали, кормили его, забавляли, учили его говорить. Наконец

мы оставляли ребенка и садились за дело. Учились мы многому, но бог знает,

какая это была наука. Тут было все, и вместе с тем ничего определенного. Мы

читали, рассказывали друг другу свои впечатления, бросали книгу для музыки,

и целые часы летели незаметно. По вечерам часто приходил Б., друг Александры

Михайловны, приходила мадам Леотар; нередко начинался разговор самый жаркий,

горячий об искусстве, о жизни (которую мы в нашем кружке знали только

понаслышке), о действительности, об идеалах, о прошедшем и будущем, и мы

засиживались за полночь. Я слушала из всех сил, воспламенялась вместе с

другими, смеялась или была растрогана, и тут-то узнала я в подробности все

то, что касалось до моего отца и до моего первого детства. Между тем я

росла; мне нанимали учителей, от которых, без Александры Михайловны, я бы

ничему не научилась. С учителем географии я бы только ослепла, отыскивая на

карте города и реки. С Александрой Михайловной мы пускались в такие

путешествия, перебывали в таких странах, видели столько диковин, пережили

столько восторженных, столько фантастических часов и так сильно было

обоюдное рвение, что книг, прочитанных ею, наконец, решительно недостало: мы

принуждены были приняться за новые книги. Скоро я могла сама показывать

моему учителю географии, хотя все-таки, нужно отдать ему справедливость, он

до конца сохранил передо мной превосходство в полном и совершенно

определительном познании градусов, под которыми лежал какой-нибудь городок,

и тысяч, сотен и даже тех десятков жителей, которые в нем заключались.

Учителю истории платились деньги тоже чрезвычайно исправно; но, по уходе

его, мы с Александрой Михайловной историю учили по-своему: брались за книги

и зачитывались иногда до глубокой ночи, или, лучше сказать читала Александра

Михайловна, потому что она же и держала цензуру. Никогда я не испытывала

более восторга, как после этого чтения. Мы одушевлялись обе, как будто сами

были героями. Конечно, между строчками читалось больше, чем в строчках;

Александра же Михайловна, кроме того, прекрасно рассказывала, так, как будто

при ней случилось все, о чем мы читали. Но пусть будет, пожалуй, смешно, что

мы так воспламенялись и просиживали за полночь, я - ребенок, она -

уязвленное сердце, так тяжело переносившее жизнь! Я знала, что она как будто

отдыхала подле меня. Припоминаю, что подчас я странно задумывалась, на нее

глядя, я угадывала, и, прежде чем я начала жить, я уже угадала многое в

жизни.

Наконец мне минуло тринадцать лет. Между тем здоровье Александры

Михайловны становилось все хуже и хуже. Она делалась раздражительнее,

припадки ее безвыходной грусти ожесточеннее, визиты мужа начались чаще, и

просиживал он с нею, разумеется, как и прежде, почти молча, суровый и

хмурый, все больше и больше времени. Ее судьба стала сильнее занимать меня.

Я выходила из детства, во мне уж сформировалось много новых впечатлений,

наблюдений, увлечений, догадок; ясно, что загадка, бывшая в этом семействе,

все более и более стала мучить меня. Были минуты, в которые мне казалось,

что я что-то понимаю в этой загадке. В другое время я впадала в равнодушие,

в апатию, даже в досаду, и забывала свое любопытство, не находя ни на один

вопрос разрешения. Порой - и это случалось все чаще и чаще - я испытывала

странную потребность оставаться одной и думать, все думать: моя настоящая

минута похожа была на то время, когда еще я жила у родителей и когда

вначале, прежде чем сошлась с отцом, целый год думала, соображала,

приглядывалась из своего угла на свет божий, так что наконец совсем одичала

среди фантастических призраков, мною же созданных. Разница была в том, что

теперь было больше нетерпения, больше тоски, более новых, бессознательных

порывов, более жажды к движению, к подымчивости, так что сосредоточиться на

одном, как было прежде, я не могла. С своей стороны, Александра Михайловна

как будто сама стала более удаляться меня. В этом возрасте я уже почти не

могла ей быть подругой. Я была не ребенок, я слишком о многом спрашивала и

подчас смотрела на нее так, что она должна была потуплять глаза предо мною.

Были странные минуты. Я не могла видеть ее слез, и часто слезы накипали в

моих глазах, глядя на нее. Я бросалась к ней на шею и горячо обнимала ее.

Что она могла отвечать мне? Я чувствовала, что была ей в тягость. Но в

другое время - и это было тяжелое, грустное время - она сама, как будто в

каком-то отчаянии, судорожно обнимала меня, как будто искала моего участия,

как будто не могла выносить своего одиночества, как будто я уж понимала ее,

как будто мы страдали с ней вместе. Но между нами все-таки оставалась тайна,

это было очевидно, и я уж сама начала удаляться от нее в эти минуты. Мне

тяжело было с ней. Кроме того, нас уж мало что соединяло, одна музыка. Но

музыку стали ей запрещать доктора. Книги? Но здесь было всего труднее. Она

решительно не знала, как читать со мною. Мы, конечно, остановились бы на

первой странице: каждое слово могло быть намеком, каждая незначащая фраза -

загадкой. От разговора вдвоем, горячего, задушевного, мы обе бежали.

И вот в это время судьба внезапно и неожиданно повернула мою жизнь

чрезвычайно странным образом. Мое внимание, мои чувства, сердце, голова -

все разом, с напряженною силою, доходившею даже до энтузиазма, обратилось

вдруг к другой, совсем неожиданной деятельности, и я сама, не заметив того,

вся перенеслась в новый мир; мне некогда было обернуться, осмотреться,

одуматься; я могла погибнуть, даже чувствовала это; но соблазн был сильнее

страха, и я пошла наудачу, закрывши глаза. И надолго отвлеклась я от той

действительности, которая так начинала тяготить меня и в которой я так жадно

и бесполезно искала выхода. Вот что такое это было и вот как оно случилось.

Из столовой было три выхода: один в большие комнаты, другой в мою и в

детские, а третий вел в библиотеку. Из библиотеки был еще другой ход,

отделявшийся от моей комнаты только одним рабочим кабинетом, в котором

обыкновенно помещался помощник Петра Александровича в делах, его переписчик,

его сподручник, бывший в одно и то же время его секретарем и фактором. Ключ

от шкафов и библиотеки хранился у него. Однажды, после обеда, когда его не

было дома, а нашла этот ключ на полу. Меня взяло любопытство, и, вооружась

своей находкой, я вошла в библиотеку. Это была довольно большая комната,

очень светлая, уставленная кругом восемью большими шкафами, полными книг.

Книг было очень много, и из них большая часть досталась Петру Александровичу

как-то по наследству. Другая часть книг собрана была Александрой

Михайловной, которая покупала их беспрестанно. До сих пор мне давали читать

с большою осмотрительностию, так что я без труда догадалась, что мне многое

запрещают и что многое для меня тайна. Вот почему я с неудержимым

любопытством, в припадке страха и радости и какого-то особенного,

безотчетного чувства, отворила первый шкаф и вынула первую книгу. В этом

шкафе были романы. Я взяла один из них, затворила шкаф и унесла к себе книгу

с таким странным ощущением, с таким биением и замиранием сердца, как будто я

предчувствовала, что в моей жизни совершается большой переворот. Войдя к

себе в комнату, я заперлась и раскрыла роман. Но читать я не могла; у меня

была другая забота: мне сначала нужно было уладить прочно и окончательно

свое обладание библиотекой, так чтоб никто того не знал и чтоб возможность

иметь всякую книгу во всякое время осталась при мне. И потому я отложила

свое наслаждение до более удобной минуты, книгу отнесла назад, а ключ утаила

у себя. Я утаила его, и это был первый дурной поступок в моей жизни. Я ждала

последствий; они уладились чрезвычайно благоприятно: секретарь и помощник

Петра Александровича, проискав ключа целый вечер и часть ночи со свечою на

полу, решился наутро призвать слесаря, который из связки принесенных им

ключей прибрал новый. Тем дело и кончилось, а о пропаже ключа никто более

ничего не слыхал; я же повела дело так осторожно и хитро, что пошла в

библиотеку только чрез неделю, совершенно уверившись в полной безопасности

насчет всех подозрений. Сначала я выбирала время, когда секретаря не было

дома; потом же стала заходить из столовой, потому что письмоводитель Петра

1386567908917182.html
1386655855636025.html
1386727738476394.html
1386877385966270.html
1386910514931733.html