Богуславская - страница 2

^ О. Афремовой

В сиреневом половодье

Кривые проулки твои.

Простимся.

Но лишь не сегодня,

Ещё нам поют соловьи.

Так быстро уходят потоки

В песчаные берега.

И с Троицкой видно далёко

Десну, за Десною – луга.

И церковь стоит у подножья

У времени на краю.

Простимся,

Но если возможно,

Я чуточку здесь постою.

А поезд зелёный и долгий,

А мост так непрочен на вид…

Простимся,

Не знаю – надолго ль

И что нам ещё предстоит?


ДОМ


Был дом косой,

С таким наклоном –

Коснись чуть-чуть,

И может лечь.

И в кухне тёмной,

Небелёной

Холодная пустует печь.

И по ночам

Король мышиный

Давал весёлые балы,

И пахло мокрой

Парусиной,

Скрипели

Старые полы.

Нежданно ливни налетали,

То свет, то всё вокруг темно.

Упруго ветви проникали

В полуприкрытое окно.

И в час ночной,

Бессонный, поздний

Луч падал на мои глаза.

В углу таинственно и грозно

Вдруг оживали образа

…А время, всё отодвигая –

Дождь и мышиную возню –

Мне оставляет ночь, весну

И запахи, и шелест мая.


* * *


Полоса отчуждения –

старый вокзал городской.

Вот бегут старики –

запрокинуты скорбные лица.

Защищаясь от прошлого,

я закрываюсь рукой,

Но нельзя ничего позабыть

И ни с чем навсегда распроститься…

За фанерным ларьком

истощённый алкаш

Воровато глядит,

про запас оставляя посуду. –

Неужели во сне

этот самый являлся пейзаж?

Неужели совсем молодой

я бежала когда-то отсюда? –

Что меня привело

на пустынный и влажный перрон?

– Подождите! – кричу

и бегу за составом.

А шутник-проводник

приглашает в последний вагон,

Но – что толку бежать,

если так безнадёжно

устала!


* * *


Играй, актёр,

играй и не стыдись

Наивной фабулы,

Высоких декламаций.

Играешь королю –

И может статься,

Что ты предугадал

Судьбу мою.

Король собой владеет,

Он – герой,

Цена актёрам – грош

(Кто этого не знает!),

Не стоит лицедеев

Привечать…

Но тот, отравленный,

На сцене умирает. –

…Как побледнела

Королева-мать.


ЮНОСТЬ


Пахнет скошенным сеном

знакомо и тонко.

Опустели скамьи,

затихает пляж.

Чешет рыжие косы

подросток-девчонка,

и стоит на закате,

врисованная в пейзаж.

Я смотрю, как бредёт она

в беленькой блузке.

(«…Так спокойно ночами,

наверно, ей спится!..»)

На песке остаются

следы её узкие,

посветлели от солнца

ресницы.

…И летят, и искрятся

от вёсел весёлые брызги.

И поют, и смеются на том берегу.

И вечерние, лёгкие

тёплые бризы

вслед за девочкой этой

покорно бегут.


^ ЛЕТНИЙ ДЕНЬ


Ходят тени по дну,

Ходят тени по дну –

То плывут облака,

Отражаясь в реке,

И барашек волны

Догоняет волну

И смывает следы

На прибрежном песке.

Горько пахнет

Нагретая солнцем лоза.

Дремлют рыбьи мальки

В тёмном лоне реки

И во сне

Удивлённо таращат глаза.

Только изредка

Баржу протянет буксир,

Только издали слышится

Стук молотка.

И спокойно опять,

тих и ясен весь мир.


Ходят тени по дну…

Волны катит река…


^ НА БОЛДИНОЙ ГОРЕ


Какая тишина!

Граница лет

Придумана людьми,

И всё же существует.

Струится чистый свет –

Ни горестей, ни бед.

И сердце расставания не чует.

Мы будем вечно…

Свечкою горит

Церквушка у подножия кургана.

Мы будем вечно…

Снег летит,

летит…

И мы стоим в ногах у океана.


* * *


Не много вёсен

есть у нас в запасе,

И осени не трудно сосчитать.

Капризная природа снова красит

Всё в жёлтый цвет,

чтоб начисто смывать.

Не много вёсен есть у нас в запасе…


Берёза эта долго проживёт.

Я стану прахом под её корнями.

И кто-то, как и я, сюда придёт,

И жёлтый лист на прах мой упадёт.

Берёза эта долго проживёт…


Смотрю. А небо так щемяще сине.

И бабье лето

в запоздалой страсти

Удерживает солнце паутиной.

А я не знаю,

что такое – счастье.

Смотрю. А небо так щемяще сине…


* * *


Есть дубовая роща

У самой железной дороги.

По тяжёлым пескам мы туда

не спеша добрели.

И цикорий так ярко синел из земли.

Беспокойные куры

Бросались испуганно в ноги.

Чуть заметно

Сквозила в листве желтизна.

Пели тёплые рельсы

О близкой разлуке.

За каким поворотом

Иная таится страна,

Что поманит

Своей тишиной

И речною излукой?

В нас бродило вино,

И безделье,

И август нас вёл,

Словно Вакх опьянённый

И сытый.

Презревший и время,

И власть, и пространство,

И качались качели

С завидным для нас постоянством,

И резвились девчонки,

Не ведая, что им дано.

Узкой улочкой Врангеля

(Есть шутники на планете),

Мимо тихих домов,

Где извечно старухи сидят,

Где премудрость игры

Постигают серьёзные дети,

Возвращаясь под вечер

Устало и тихо назад.

В тёмных листьях таились

Подсохшие сладкие вишни,

Всё прекрасно на свете –

Дыши и живи.

Возносилась звезда

Высоко над железною крышей,

Первозданно сверкая,

Взывая к стихам и любви.


ВОСПОМИНАНИЕ


Давным-давно те воды утекли,

В которых отражались наши лица.

Давно убрали сходни корабли,

А мы и не успели прокатиться.

И я листаю улицы скорей,

Как в детстве книгу о морских пиратах.

Вот здесь, у Елисеевых дверей

Отец назначил встречу мне когда-то.

Родной, седой касаюсь головы,

И за руку держусь, как в детстве, цепко…

А над Каналом скалят зубы львы,

И не спеша звенят литые цепи.


* * *


Скажите: а что там, за кадром,

Когда уже сыграна роль?

Тяжёлые сняты наряды.

Зевает устало король.

Плакат со стены взывает:

«Уходишь – свет погаси!»

И снегом в лицо швыряет,

И нет как назло такси.

Обман ли? Очарованье?

А впрочем – не всё ли равно. –

Сидим, затаив дыханье,

Навеки в плену кино.

Заломлены в горести руки,

От слёз всё в тумане вокруг.

Ну, что мне до вашей разлуки,

До ваших киношных мук?

Страданий, усиленных звуком?

Побоев, побоищ, измен? –

Жизнь жёстче любых кинотрюков,

Но без каскадёрских подмен.

Но всё же тревожусь и ныне,

Взволнована чьей-то судьбой.

Красивую героиню

Красиво целует герой.

Былое вернулось снова –

И свет ленинградской зари,

И юность, и «Мост Ватерлоо»,

И в Мойке дрожат фонари.


ПУСТЫНЯ


Как псы сторожевые у ворот,

Свернулись дюны.

Убежать нельзя.

Их жёлтые песчаные глаза

Следят за нами.

И Великий Бог

Забыл фитиль в лампаде

Прикрутить.

И солнце бьёт

Безжалостно в висок.

И жребий брошен.

И назначен срок.


* * *


Я – залётная птица,

Не ваших кровей,

Из далёких туманов

Сюда залетела случайно.

Над крестами соборов,

Над серым холстом площадей

Пронесла свою боль,

Свою тайну.


Я – залётная птица.

Мне биться крылом о стекло,

К невозможной свободе

Душою стремиться. –

Не держите меня,

Умножая ненужное зло.

Отпустите меня:

Я – залётная птица.


ОДИНОЧЕСТВО


Твой привычный быт и твой дом

Не меняют прошедшие годы.

Гаснут астры за строгим окном,

Повинуясь законам природы.

…Только зеркало и лицо:

Тронуть пальцами

губы и брови.

Всё слабее движение крови,

Всё свободней на пальце

кольцо…


* * *


А было так много восторгов,

Казалось, что хватит на век.

И мог умилить и растрогать

Закат,

полнолуние,

снег…

А было завещано столько!

Но я усмехаюсь опять

С такой прозорливостью горькой,

Которой бы лучше не знать.


МАРИЯ


Рисовали тебя то крестьянкой,

То юной богиней.

Были детскими губы

И тайная горечь в глазах.

И сидели младенцы

Печальные и нагие

На твоих материнских руках.

Выносили тебя на погромы

Как знак своей веры и власти,

Перед долгой разлукой

Тобою клялись,

И молили тебя о спасенье,

О мире и счастье… –

Даровала ли ты

Им спасенье и жизнь?

Удивлялась ли ты:

«Кому молитесь, сирые люди?

Я из жаркой пустыни,

Где плавится красный закат.

Был евреем мой сын,

Был евреем проклятый Иуда,

И еврейские тайны

Хранит мой уклончивый взгляд.

Для иных я крестьянка,

Для других я Богиня, Мадонна,

Верят в силу мою

Врачевать и спасать.

Что мне ваши молитвы,

Проклятья и стоны? –

Возвратите мне сына,

Довольно его распинать».


* * *


Эта мудрость презренна,

К лицу она слабым и хилым.

Я хочу быть не мудрой

До конца, до могилы:

Не таясь, не скрываясь

И плакать хочу, и смеяться.

Эта мудрость презренна,

И нечего зря притворяться.


* * *


Скажи мне заветное слово,

Не прячь дорогого лица.

На небе светло и сурово,

Всезнающе до конца.

Развей невесёлые мысли.

Так близко к тебе и ко мне

Тяжёлые кисти повисли

В осеннем последнем огне.

И птицы своё отсвистали,

Кружатся над рощей своей.

Ещё не затянуты дали

Рыбацкою сеткой дождей.

Дорога тепла и пустынна

Средь поля, где сено в стогу.

Седою метёлкой полынной

Касается ног на бегу.

А здесь мы помедлим немного,

Помедлим, чтоб сердце унять.

И влево, и вправо дорога,

И время настало решать.


* * *


Безымянные травы,

Но я узнаю их в лицо,

Я беседую с ними,

Ласкаю их тонкие руки.

Как цветут они яростно

Перед недальним концом,

Покрывая собою луга

И речные излуки.

Ты расскажешь о силе,

Что скрыта в июльских цветах,

Об их свойствах могучих

Излечивать боль и печали.

Золотые лягушки

На влажных широких листах

Остаются такими,

Как были у мира в начале.

Мы под ивою тихой

Разделим немудрый припас,

Посмеёмся, пошутим

Без скрытого в слове значенья,

И никто в целом мире

Подумать не сможет про нас,

Что легла между нами

Холодная тень отчужденья.


* * *


И стадо спит,

И пёс ворчит во сне,

Лишь Альтаир глядит

Бессонно, вечно,

И возникает голос в тишине,

Высокий

И печально-человечный.

Чуть тронут бубен

Тонкие персты.

Слова однообразны и просты,

Как путь в пустыне

Строго-неизменной.

…Ты болен, стар и очень одинок,

Приёмника зелёный огонёк

Тебя сближает с миром

И Вселенной.


* * *


Говорено столько! –

Что просто осмыслить нельзя.

Намечено столько! –

Но нам не впервой ошибаться.

По лезвию слов

Так привычно скользя,

Мы будем

в уста целовать

Или лбами сшибаться…


^ ГОРОДСКОЙ ПЕЙЗАЖ


В большом окне пейзаж незаурядный:

Тюремный двор, казалось, в двух шагах.

Он издали и чёткий, и нарядный,

Но слишком много стражи

и собак.

…А у ограды, как везде на свете,

В песке играют маленькие

дети.


* * *


Рисунки тесных каменных дворов,

то серые,

то яростно охристы.

У чётких контуров деревьев

груды листьев.

Гуденье ветра,

звук колоколов.

И улицы выходят как из снов.

Никто не спросит:

«Что с тобой?

Куда ты? –

В чужих домах

чужой далёкий свет.

Ни прошлого,

ни будущего нет.

А на ладони – лист продолговатый.


* * *


Вокзалов отрешённость,

неуютность.

Но выбран путь.

Но взят билет.

Спеши.

Уходят поезда ежеминутно.

Но так сильна инерция души. –

Преодолеешь…

Так не раз бывало.

Колёса тронутся, всё убыстряя ход.

И за чертой знакомого вокзала

Знакомый мост стремительно мелькнёт.

И здравый смысл баюкает:

«Спокойно!»

Но тянет ветви оголённый сад.

И кажется, что более достойно,

Пока не поздно,

повернуть назад.


* * *


Длинна дорога. Торопи коня.

В далёком доме ждут,

Скрывая нетерпенье.

И ты усталый сядешь у огня

И будешь счастлив целое мгновенье.


* * *


Зачем эта злая свобода

Опять обуяла меня.

И, как за бортом парохода,

Ни пристани нет, ни огня.

На старом крыльце запустенье,

И в угол отброшен голик.

И куст пропылённой сирени

Под окнами горько поник.

И рук не поднять для объятья,

И некому слово сказать.

И смято ненужное платье.

Зачем мне его надевать?

Но я поднимусь с неохотой

И спички нашарю впотьмах:

Ведь лечатся только работой

Потери, и горе, и страх.


* * *


…И я проснулась

молодой, окрепшей.

Всё горькое, всё страшное ушло.

И было так за окнами

светло,

Так празднично! –

Опять цвели черешни.


* * *


Созревшей земляникой пахнет лето.

Проворный уж мелькнёт среди травы.

И в новые иголочки одеты

Суровые сосновые стволы.

Сплошные сутки на небе светло.

Цветут в низине незабудки, мята.

Ещё не скоро станут на крыло

Нескладные подростки-лебедята.


II

^ СКРИПКА В ПОКИНУТОМ ДОМЕ


Поэтический сборник (составлен автором),

1996, г. Чернигов, «ЭСХА»


1953 ГОД.

НАВОДНЕНИЕ


Дома стоят торжественно-красивы,

Из задымлённых, призрачных камней.

Доносит ветер с Финского залива.

Солёное дыхание морей.

И факелы уместны.

И движенье

Как в карнавальном шествии

Легко.

И бродят в нас и юность,

И волненье,

Над жизнью поднимая высоко.

Как рыцари прекрасной королевы

Двадцатилетние, несмелые и славные,

Идут матросы британской каравеллы,

Ногами землю щупая, как палубу.

Они уйдут. Они ещё изменятся,

Сотрут улыбки с лиц своих мальчишьих.

У нас ведь тоже огрубеет сердце,

И многое покажется нам лишним.

Но что-то в нас останется такое… –

Мы верили. Мы были молодыми.

Мы любовались хмурою Невою,

Плескающую гнев на мостовые.


ДЖОКОНДА


Обманчивый покой во всей вселенной.

Обманчивый…

А руки на коленях.

А позади спокойная река.

Неторопливы облаков кочевья.

Застывшие не на день – на века,

Не шелохнутся тихие деревья.

Но, судьбы мира зная наперёд,

Глядит она внимательно сквозь годы.

Глаза печальны. Но изогнут рот

Всезнающей улыбкою Джоконды.


КОМЕДИАНТЫ


Комедианты чхали:

Что им царь? –

Смеясь над властью

В шутовских куплетах.

И криво усмехался

Государь

И хлопал,

Ненавидя их за это.

И только им – юродствуя,

Лукавя –

Не страшно было

Правду говорить.

А может, страшно?

Что терять им… Славу…

Награды… Почести…

Хоромы… Стыд…

Нет. Только жизнь.

От храбрости хмелея,

Они смеялись,

Разбиваясь в кровь.

Терять рубище легче,

Чем ливрею.

Хвала комедиантам

Всех веков.


1968


АРЕНА


*


Вам не приелось, не постыло это?

С ума сойти от праздника и света,

От музыки, что часто невпопад,

От синяков, что здорово болят,

От духа псины,

Пота лошадей,

От рук и глаз сидящих здесь людей,

От собственных поклонов и приветов

Вам не постыло, не приелось это?


*


Античный профиль старого бродяги,

Шлем из фольги, одежда из бумаги.

Но яркий свет глаза твои слепит,

И в сотый раз сегодня ты убит.

Ты рад прилечь на жёсткую арену,

Ты передышке краткой знаешь цену.

В конце спектакля – кланяться, вставать,

И снова жить… И снова умирать.


*


Ты жив ещё, средневековый шут,

Ты жив, пусть сотни раз тебя убьют,

Но смеха не сотрёшь с упрямых губ,

Но смеха не убьёшь – ведь смех твой груб.

И стар твой арсенал пинков и зуботычин,

Но всё же – как от прочих он отличен!

Арена – жизнь.

И, отвергая ложь,

С ума от повторений не сойдёшь.


РАБОТА


В цирке пахнет звериным потом,

Лошадьми и опилками влажными.

На манеже – работа,

Работа людей отважных.

Здесь ни блата, ни показухи,

Игра со смертью – тут не до блата!

И ахают в партере старухи,

И гулко хлопают солдаты.

Нет ни начальства, ни подчинённых,

Всё рассчитано очень строго.

Есть номер, арена

И ты – обнажённый

Стоишь перед публикой,

Как перед Богом.

Юпитеры в зрачки звериных

глаз

Бьют, вызывая досаду и злобу.

Вот когда твоя начинается

власть.

– Есть желающие мой хлеб

попробовать? –

Мысли звериные не вымерить, не узнать.

– Братья меньшие, вы вправе на нас

сердиться

(А при случае – и с потрохами сожрать!),

Но сегодня прошу ещё раз

смириться.

…Парад-алле!

Такой момент:

Блеск мишуры и одежд атласных,

В публику – вежливый комплимент,

Взгляд любовный, чуть ли не страстный..

Расходится публика.

Гаснет свет.

О, как ты ждал этой минуты!


Теперь можно сбросить

тесный жилет,

Ботфорты и прочие атрибуты.

Взглянуть, притих ли нервный

Акбар,

Не бьётся ли в клетке упрямая

Сильва.

И вдруг почувствовать, что так

устал,

Что даже уснуть не хватает силы.


ГЕРТРУДА


1.


Я – королева.

Соглашатель я.

Непримиримое

Мирю,

Стремясь к покою.

И потому я многого не стою.

Мой Гамлет, ты прости.

Не упрекай меня.

Твои слова оправданно

Жестоки.

Иди своим путём,

Ищи истоки,

Презренный рай

На ад в честь истины

Меняй.

И страшных истин

Тайны постигай.


2.


Я башмаков ещё не износила.

В дни траура я не была одна.

Я стыд падения

Изведала до дна.

Завеса спала с глаз.

И в тех же башмаках

Я ухожу от вас.


* * *


Волы бредут себе неспешно,

За шагом шаг, за шагом шаг.

Трава растёт совсем безгрешно,

И пьяно пахнет алый мак.

И степь как сон. Такое снится,

Такому в жизни не бывать.

Полузакрытые ресницы,

И тишина, и благодать…

И вдруг змея! – Одно движенье,

Как стрелка чёрная часов,

И вмиг разорвано мгновенье,

И заскрипело колесо…

…И снова неба мирный терем,

И тишина, и благодать.

Зачем змея? –

Чтоб в жизнь поверить.

Чтобы прожить, а не проспать.


^ КИЕВО-ПЕЧЕРСКАЯ ЛАВРА


Когда людской поток иссякнет к вечеру,

Закроются тяжёлые врата,

Меж каменных строений бродит Вечность,

Которой не пристала суета.

Она идёт босая, утомлённая,

Глядится в окна, в самую их глубь.

Платок накинут, голова склонённая

И бледен очерк неподвижных губ.

Ей видно всё – былое и грядущее,

Ей слышен шелест отзвучавших слов.

Ей не судить людское малодушие,

Ей не жалеть погибшую любовь.

Всё – набело. Ничто не перепишешь,

Не зачеркнёшь. Забыть… – Да как забыть?

…Дыхание Днепра я близко слышу

И чувствую, что так прекрасно жить.

Огни бегут, бегут на мост Патона,

И я в людской поток скорей иду.

Осталась Вечность с головой склонённой,

А я, наверно, с нею не в ладу.


* * *


Давай поедем летом в дальний лес,

Подышим травами, послушаем кукушку.

Ещё не выцвел алый цвет небес

Над той лесной, далёкою опушкой.

И голос твой ещё не отзвучал.

И на песке, у озера лесного

Лодчонку кто-то ставит на причал,

Чтоб нам с тобою в путь собраться снова.

Пусть накукует нам кукушка много лет.


…Но ты молчишь.

Тебя на свете нет.


* * *


Лишь голоса, а слов не услыхать.

Что делать? Плакать? Падать на колени? –

Прохлада. Тишь. И вырезные тени,

И тёмным оком смотрит Божья Мать.

Молилась ли? – Всю жизнь свою молюсь

Цветам и травам, солнцу и деревьям.

И суеверна, как язычник древний,

Когда огня и молнии боюсь.

А голоса, от сводов отступясь,

Стучат мне в сердце. – Что мне это пенье?

Какая между мной и ними связь?


…Как тяжелы холодные ступени.


НОВГОРОД-СЕВЕРСКИЙ


На горе над Десною – храм,

Храм, открытый семи ветрам.

Цвет Десны у крутых берегов

Хмур ещё, неприветлив, суров.


По весенней холодной воде

Льды идут, как быки в борозде.

На крутых и высоких стенах

Заблудилась берёзка во мхах,

И стоит на горе – всем видна,

И в серёжки рядится: весна!


Не засмотренный тысячью глаз,

Не захоженный тысячью ног,

Даже пыль ещё не легла

На старинные плиты дорог.


1965


* * *


Ветер в поле, вьюга в поле

Правит ворожбу.

Вышивала на приволье

Девушка судьбу.

И легли на белом поле –

Видно и вдали –

Ярко-алый цвет калины,

Чёрный цвет земли.


Был разор и страх великий,

Жизнь сменяла жизнь,

Листья хмеля, повилики

Вкруг могил вились.

Но остались, как святыня –

Видно и вдали –

Ярко-алый цвет калины,

Чёрный цвет земли.


* * *


Осенних базаров

Разноголосье –

То цвета пожаров,

То спелых колосьев.

И в них вкраплены

Простодушно, невинно

Кораллы калины,

Кораллы калины.

Не купля-продажа,

А праздник, веселье,

Когда не приходит наутро

Похмелье,

Когда не кончаются

Песни и танцы.

Изысканы вкусы,

И всё сочетается –

И сотовый мёд,

И капусты бутоны,

И гуси, что бьют

Друг пред другом поклоны.

Так густо положены

Красные тени

На крепкую кожицу

Яблок осенних.

Картофель в плетёных

Ивовых корзинах.

И гроздья калины,

И гроздья калины.

Сплетенья тяжёлые

Лука литого.

…Певучее утро.

Певучее слово.


1974


^ В ТРОСТЯНЦЕ


Как звёзды дальние лукавы.

Мне их движенье не постичь.

Осенний журавлиный клич

Вплетается в листву и травы.

Каскадом высятся дубравы,

И манит тихая скамья,

И воды тёмные текучи,

И отражаются в них тучи,

А синь меж ними –

полынья.

И жёлуди упруго-жёлты

И пахнут лесом и травой,

И шелестит, роняя золото,

Клён над моею головой.

И никнут травы под ногами,

И тает изморозь легко.

Кося косульими глазами,

Уходит лето далеко.



1398766380433887.html
1398853591614733.html
1399056103778348.html
1399201314183710.html
1399273202884261.html